Дорогие друзья!

Литературным объединением «Тоболеск» при поддержке Компании «Содействие» был организован конкурс рассказов и очерков  «Истории войны». В конкурсе приняли участие авторы из Тобольска и Тюменской области. Предлагаем вам познакомиться с творчеством участников конкурса. Отметьте понравившиеся произведения - нам важно знать ваше мнение, поскольку оно может повлиять на окончательное решение жюри. Об итогах конкурса будет сообщено на портале «Тобольск-Информ», а рассказ и очерк, ставшие победителями, будут опубликованы в газете «Тобольск-Содействие».

Подписка на газету «Тобольск-Содействие»
Онлайн версии журнала «Град Тобольск»
Газета «Тобольск-Содействие»
Карта города Тобольска

Истории войны

Возвращались с войны мужики

Рейтинг:   / 1
ПлохоОтлично 

– Мам, а мам! А когда наш папка придет?

– Придет, обязательно придет. Вон к Зенковым пришел и к нам придет.

И я, довольный, убегал играть в свои Зеленые Палестины.

Значит, вчера не зря я попугал Леньку отцом.

Мы с пацанами только что раскурочили сломанный комбайн, и у меня в кармане было несколько тяжелых стальных снарядов для рогатки. Стрелять из рогатки можно было и кусочками поршневых колец, и осколками кирпича, но шарики из подшипников считались лучшими.

Я увлекся охотой на воробьев и не заметил, как разбежались почему-то все мои сверстники. Только я прицелился в жида (так мы называли воробьев), присевшего на дерновую крышу мастерской машинно-тракторной станции, как в этот момент внезапно появившийся Ленька схватил за рогульку и дернул на себя. Я разжал пальцы, и шарик, зажатый в кожанке, влепил ему прямо в живот.

Пока он дико вопил и, обняв живот, сидел на корточках, я уже мчался прочь, к озеру. Со всего разбега я влетел в мелководье, сразу же увяз в иле и, упав на живот и не выпуская из руки рогатку, отполз на четвереньках подальше, к камышам.

– У-у-у! – зло кричал прибежавший Ленька. – Убью, утоплю, паразит!

Но в грязь он так и не полез, решив дожидаться меня на берегу. Но и я не собирался так просто сдаваться. Наконец, он не выдержал и, закатав до колен штаны, полез в воду.

Дальше была глубина, и я, заткнув рогатку за пояс, со страху пригоршнями стал бросать в преследователя маслянисто-черный ил.

– Да я тебя, шкет! – продолжал он угрожать, защищаясь от летящей в него грязи и медленно приближаясь ко мне.

От отчаяния и безысходности я истерично, охрипшим голосом пропищал:

– Вот завтра папка мой с фронта придет и примет к тебе меры!

Ленька остановился. Его настолько поразили страшные слова о применении мер, что он отказался от погони и сказал:

– Ладно, шкет. Я тебя еще поймаю.

Он неспеша вылез из воды и, не оглядываясь, ушел.

Я еще выждал и, убедившись в безопасности, выбрался на берег.

– Толян, а я утку поймал! – услышал я крик.

Юрка Зенков, толкая перед собой тачку с деревянной кадушкой, спускался к озеру.

– Где, где она? – оживился я.

– А они – эти утки – летели и взик! Ударились в провода, и одна кувырком упала. Я схватил ее и отцу отнес.

Мы залили в кадушку воду и бегом погнали тачку домой.

– А утка живая?

– Была вроде еще теплая, да папка ей голову прогрыз, аж потом пухом плевался. Мы сейчас из нее суп варим. А он, папка, вчерась мамку костылем побил, аж костыль сломался.

– Да я знаю, – тихо и невесело сказал я.

Зенковы – наши соседи. Переборка тонка, все слышно.

Сначала юркин отец долго играл на трофейной губной гармошке, потом все надолго стихло, а как мне заснуть – послышались шум и крики. Наутро тетя Нюра, сгорбившись больше обычного, прятала лицо, кутавшись в платок, а юркин отец, ворча, чинил костыль на нашем общем крыльце, а когда закончил ремонт, нудно, без  умолку, пиликал на гармошке.

У Юрки было целое богатство: отец дал ему полный кисет пулеметных гильз. Он говорил, что на войне отец был пулеметчиком, а ногу ему отрезали из-за мины, которая разорвалась рядом. От блестящих гильз еще сильно пахло порохом, и мы научились свистеть в них – то паровозным гудком, то протяжной сиреной. А когда надоело – придумали стрелять ими из рогатки, наполнив пустоты глиной.

Месяцем раньше, самым первым, пришел с войны дядя Егор, Моргунов. У него не было одной руки. Я сначала боялся смотреть на его лицо, потому что с одной стороны верхней губы много не хватало, и изо рта торчали зубы, как будто он собирался сразу укусить. А вместо глаза – ничего, только багровый шрам.

У Моргуновых детей не было. Тетя Поля, жена Моргунова, работала на кирпичном заводе. Мы бегали туда за глиной, из которой лепили пушки и солдатиков.

Когда принесли похоронку на Моргунова, в поселке дружно ревели все бабы, а тетю Полю мы несколько дней не видели на работе.

Мишка Балагин, наш дружок, говорил, что слышал – тетя Поля хотела наложить на себя руки, но ей помешали. Она сильно исхудала и все равно умерла в станционной больнице. А потом пришло письмо из госпиталя от Моргунова, и бабы опять ревели.

С Моргуновым я сдружился и иногда помогал ему по дому и перестал замечать его страшное увечье.

Наконец, дядя Егор заметил у меня рогатку за поясом. Он долго вертел ее в руке, потом вдруг бросил в топку печи, оставив лишь кожанку. Она была не из кирзы, а из настоящей кожи.

– Откуда? – спросил Моргунов.

– С мамкинова ботика язычок срезал, – покраснев, признался я.

– Видела? – обеспокоился дядя Егор.

– Не знаю…

– Плохо, – подвел итог фронтовик.

Черемуховую рогульку для рогатки Моргунов потом принес с работы. Чтобы зачистить кору, он дал мне большой нож-кинжал с красивыми, но незнакомыми буквами по центру клинка – «Alles fur Deutschland».

– Аллес фюр Дойтчланд,–перевел для меня Моргунов.

Я не понял. И он, улыбнувшись остатком рта, пояснил: «Все для Германии».

Для рогатки главное – резина.  Красная – самая тянучая, но ее негде было взять. А у Моргунова нашлась. Рогатка получилась отменная, таких ни у кого не было.  Ленька не зря охотился за ней.

Дядя Егор оказался очень добрым. А иногда даже смешным.

Собираясь на охоту за утками, он долго звал свою большую черную собаку.

– Узнай, Узнай!..

Собака давно сидела рядом, у ноги, но с другой стороны, где он не мог ее видеть.

Потеряв всякую надежду, он, повернувшись, восклицал:

– Ах, ты здесь!

Мы, пацаны, хохотали, но он не обижался.

Стояла неимоверная жара. Для полива огородов все брали воду из озера. Бывший пулеметчик приделал к двухколесной тележке большую бочку, и мы с Юркой впряглись в оглобли и галопом, поднимая пыль, поскакали к озеру. Когда мы налили ее доверху, то с трудом сдвинули с места. Мало того, впереди нас ждал подъем, где мы окончательно забуксовали. Я тянул тележку спереди, вцепившись в оглобли, и что есть силы упирался ногами, а Юрка толкал бочку сзади. От наших дерганий меня мотало из стороны в сторону, как угорелого. Мы одолели горку, как вдруг позади послышался ленькин крик:

– Ах, вот ты мне и попался!

Я выпустил из рук взметнувшиеся вверх оглобли, бочка опрокинулась назад, и это остановило преследователя.

Путь к спасительному озеру был отрезан, и я вынужден был мчаться, куда глаза глядят. Я выбежал на окраину, в поле – отсюда дорога уходила на станцию. Ленька уже дышал мне в спину. Выхватив из-за пояса рогатку, я уже хотел было бросить ее ему под ноги, но… остановился. Ленька налетел на меня и чуть не сбил с ног.

– Ага! – закричал я. – Во-он мой папка идет!

И, действительно, по дороге шел мужчина в зеленой форме, с чемоданами и рюкзаком, приближаясь к нам. Забыв о Леньке, я бросился назад, в поселок, домой.

– Мама! Папка идет! – заорал я, завидя мать в огороде. Она так и завалилась на грядку. Я испугался.

– Нет, сынок, – заплакала мать. – Это не твой папка… Это к Меркушиным.

Мы не любили Борьку Меркушина. Белый, рыхлый, круглолицый, он никогда не играл с нами и постоянно жевал. Мы всегда отбирали у него булочки и крендельки, посыпанные сахаром. Дед его служил в церкви, и от Борьки пахло ладаном.

На следующий день Мишка Балагин предложил нам пограбить Борьку, но я сказал, что к нему вернулся отец.  

– Ну и что! – воинственно возразил Мишка. – Отберем у него жратву и убежим в лягу (ляга – это кочковатое болото за поселком).

Борьку мы не нашли. Зато через щели в плетне увидели его отца – в галифе и нательной рубахе, росточка малого, чуть выше Леньки. Он затесывал с трех сторон концы длинных кольев и вбивал их в землю, огораживая новый участок. Мы так и не увидели во что он ранен, и решили все равно отлупить Борьку, если он не принесет нам булочек. Мы осмелели, потому что нам показалось, что отец-коротышка нам не помеха.

В поселке некоторые судачили, что Меркушин вовсе не воевал, а работал на военном складе, и что он привез тюль и награбленные отрезы на платье.

Мы вскоре увидели тюлевые занавески в их окнах – единственные на весь поселок. Другие же говорили, что Меркушин взаправду служил в артиллерии, от этого он плохо слышал. И на самом деле он все время переспрашивал:

– А? Чево?

Над ним подшучивали и обзывали глухой тетерей.

Время шло. Огороды уже чернели лысой землей – картошку выкопали, только ободранные подсолнухи кривыми палками торчали повсюду.

А папки все не было.

Я иногда выходил к дороге, стоял и ждал. Дорога от нашего поселка шла к станции вдоль берега озера, а потом терялась в высоких камышах, отвернув в сторону. Именно из-за поворота я ждал чуда.

– Ага, попался!

Ленька обхватил меня сзади. Я нисколько не испугался, даже не вздрогнул. Леньку это озадачило, и он разжал руки.

– Отца ждешь? – спросил он и посмотрел мне в глаза. – Тебе хорошо, а у меня никогда отца не было. Дашь из рогатки стрельнуть?

Я протянул ему свое сокровище, Ленька шмякнул вдоль дороги пулеметной гильзой, и она попрыгала блинчиками, весело  взбивая пыль.

– Здоровская праща! – похвалил он и вернул рогатку. – Дашь мне гильзов?

– Ладно, – согласился я. – У меня есть штук десять, я их на чердаке спрятал.

Мы еще подождали вместе, но дорога была пуста. Пошел дождь, за его серой стеной скрылся и дорожный поворот.

– Не плачь, – сказал Ленька, услышав тихие всхлипывания. – Надо сильно-сильно захотеть и тогда сбудется. Я раз сильно захотел жвачки, и в этот день приехал дядька, который принимает тряпье и кости, а у него этого добра завались. Ладно, не надо мне гильзов, стреляй сам.

Мы вернулись в поселок друзьями.

– Если кто-то будет отбирать у тебя рогатку, ты скажи мне! Я тому сразу кровянку пущу, – сказал при расставании Ленька.

– Мам, а мам! А папка когда-нибудь придет? – с порога спросил я и оцепенел: мать держала в руках свой новый ботинок без язычка.

– Ты вот что: отнеси туфлю на ремонт Моргунову – это он сам попросил…

– Мам, а папка? – осмелел я.

– Придет, сынок, придет, – не глядя мне в глаза, ответила мать.

 Я не знал, что похоронка на отца, свернутая в трубочку, давно уже лежала на божничке.


Понравилась статья? Поделитесь с другими!


Top.Mail.Ru